Кирилл Иванов перед презентациями нового ЕР обсудил с «Совой» музыкальное влияние на поколение, Оксимирона и Хаски, важность дуракаваляния и способы рассказать, где мы живём.

У вас вышел новый EP «Выброшу голову — пусть думает сердце!» В пресс-релизе о нём было написано, что это весёлые песни о конце света. А что для вас вообще означает фраза «конец света»? И почему возникло желание о конце света в таком ключе спеть? У меня сразу какая-то была ассоциация с тем, как Шнуров говорит о «Ленинграде». Что «Ленинград» — это песни эсхатологического восторга. И вот вдруг у вас тоже подобная какая-то эмоция, переосмысление.

Да нет, меня конец света просто всегда интересовал. Ну не знаю, всем интересно, как бы это выглядело, если бы всё же произошло. Конец света — это классно? Это одновременно и страх, и мечта, что ты увидишь что-то такое, чего никогда не было до этого. Непонятно, как это будет. Это что-то небывалое, невиданное.

Меня это с подросткового возраста занимало и до сих пор занимает: и фильмы про конец света, и книжки. Первая песня ЕР просто так называется. Она в прямом смысле про конец света. А две другие в каком-то чуть ином смысле про это. Про то, как весь мир вокруг тебя пропадает, когда ты влюблён или во что-то так невероятно погружён, что ничего вокруг не замечаешь: тоже в каком-то смысле конец света. И поэтому это ещё и про самое классное веселье. Оно же и самое страшное, самое разудалое, бесшабашное, отчаянное, когда уже нечего терять.

Купить билеты на московский концерт «СБПЧ»

Купить билет на концерт в Санкт-Петербурге

Что свойственно русскому человеку.

Да-да, то, что у нас в крови.

У меня, кстати, возникло своё ощущение от ЕР, и ассоциация, может быть, не очень оправданная и даже глупая, но всё же. Мне показалось, что музыка там, при всех вот историях о конце света, такая детская что ли. Вернее скажем так: я бы могла прям представить эту музыку с саундтреком к какому-то классному современному детскому фильму. Вот я не знаю даже почему.

Детская музыка, хм, не знаю… Я просто не представляю себе, что такое детская музыка, картинки с выставки… Не знаю, что там вышло, сейчас уже трудно это оценить. Потому что я долго в это был погружён. И теперь нужно, чтобы какое-то время прошло, и я смог это послушать, со стороны на это посмотреть. Мне кажется, что в этом важно то, чего мы скорее хотели добиться. А это какая-то энергия. Ну и какие-то были у нас свои, важные нам, технические задачи.

Интервью Кириллом Ивановым

А какие?

Ну какие-то задачи мы всегда придумываем. Нам интересно было сделать, чтобы это был, например, такой… Не знаю… Афрофанк. Я бы так это назвал. Нам хотелось сделать какие-то странные гитары. Или вот бочки, чтобы они были не жёсткими, но при этом задавали грув и прыгучесть давали. Какие-то такие вещи.

Как у вас вообще соотносится такая музыкальная задачка для самих себя с задачей контекстовой, смысловой? В смысле текстов песен. Это связано, как они находят друг друга вот у вас конкретно?

Ну, конечно, это как-то связано. Песни вообще построены на том, что музыка сцеплена со словами каким-то образом. Я имею в виду, что есть всякие тонкости. Тонкости с укладыванием слогов в строчку и так далее.

Нет, это я понимаю. Наверное, плохо сформулировала. Я имею в виду стиль и эстетика музыкальная, о которой вы сейчас говорите, и вот эта ваша музыкальная задача. Как текст потом дружит с этой задачей именно.

Трудно сказать. Танцевальная радостная песня. Этого хотелось. В каждый момент времени ты хочешь сделать и записать свою лучшую песню, по-другому нет какого-то смысла. Просто то, во что ты сейчас веришь, что хочешь сделать. Сейчас-то мы уже какими-то другими вещами занимаемся. А тогда хотелось вот такие песни придумать, сочинить, чтобы они были не тяжеловесными, но при этом очень музыкальными, а ещё при этом как-то сделанными не так, ни по каким канонам, никакого жанра.

Ну вас вообще сложно куда-то отнести, в какие-то жанры, честно говоря.

Ну да, и, наверное, хорошо.

Ну знаете, в Википедии есть такой набор полочек, куда вас вроде как относят. Я не знаю, но у меня вы ни с одной из этих полочек как-то не ассоциируетесь. Вот я всё про тексты хочу докопаться. В смысле текстов у вас такая особенность: много всегда рефренов. Или, знаете, бывает иногда, что, может быть, их и немного, но когда-то это случалось, и у тебя в голове уже есть ассоциация про этого автора, что у него вот так-то.

И ещё у вас часто встречаются такие яркие, странно сформулированные, очень необычным образом закрученные фразочки. У меня порой возникала ассоциация либо с условным Хлебниковым, в смысле языка, либо ещё с обэриутами. Есть ли у вас какая-то литература, в этом смысле, ваша?

Ну я люблю поэзию.

Интервью Кириллом Ивановым

Это я понимаю.

Я читаю стихи, но… Мне просто казалось, знаете, это такая штука… Есть же огромный набор штампов, которые будто бы описывают окружающий мир так или иначе. Но на самом деле мир сложнее, разнообразнее, интереснее и в нём много разных мелочей. Да куча всего вокруг, что никаким образом не проговорено или не описано. Поэтому есть ещё какой-то миллиард всего, чтобы про это написать песни. А с другой стороны, есть… Как бы это объяснить… С другой стороны, это вот такая вещь, что не бывает на самом деле на сложные вопросы каких-то простых ответов.

Часто в текстах, в песнях мы слышим затёртые, клишированные какие-то фразы, которые мозгом даже не воспринимаются, они просто мимо тебя пролетают, никак не задевая. И они на самом деле ничего нам не рассказывают, тебя никуда это не переносит, ты ничего не представляешь. Они пустые, полые эти слова. У меня это способ описать какие-то флажки, которыми мы отделяем какую-то нами придуманную Вселенную. Способ такой — рассказать про то, где бы мы хотели жить, а иногда, где живём.

Например, ваша фраза «люблю, нельзя сказать короче», она же удивительно вообще сформулирована. И такое вот свойство мышления.

Наш язык какой-то. Которым мы пытаемся передать какие-то вещи. Я пытался скорее объяснить, почему…

Почему он такой получился.

Да, почему нам это важно. Потому что очень много слов или выражений, чего-то повторяющегося, которые из-за частоты повторения теряли всякий смысл.

А вы вообще как к клише и штампам относитесь? Плохо или иногда всё же нормально?

Ну, к чужим — плохо, а к своим — с недоверием. Любой авторский почерк узнаваемый — это набор штампов твоих. Ну вот мы читаем какую-то книжку и понимаем: да, это точно тот-то.

Ну это тогда не штампы, а скорее…

Ну это приёмы. Они же штампы. Они же набор готовых кубиков, которые ты используешь. В этом смысле мы всегда старались увернуться от самих себя, и каждый мы придумываем себе либо ограничения, либо какие-то ещё вещи, потому что главное в конечном итоге — это восторг от того, что ты смог сам себя удивить. Что ты смог что-то такое сделать, сочинил такую песню, которая сама для тебя, когда она закончилась, была удивительная. Ну хотя бы в первый раз. Это залог какой-то удачи для меня, в первую очередь, внутренний восторг. Это с одной стороны. А с другой стороны, если говорить про то, как мы песни оцениваем, то важно просто, что если ты отбросишь своё эго. то ты быстро поймёшь — классная песня или нет. Хочется тебе под неё плясать, кивать головой или, наоборот, полежать на полу и в потолок посмотреть. Что-то очень хочется тебе под неё делать! Тоже неплохой признак.

Скажите, а из каких кубиков вы сами состоите, в смысле багажа важного для вас? Я имею в виду музыкального или текстового… Было такое, что вы пытались кого-то копировать, например?

Нет, наверное, что кого-то пытались копировать, такого не было.

Я даже не про как группу, а конкретно про вас как автора. Все же, когда начинают, они начинают с кого-то, выбирают кого-то, на кого хотят быть похожими.

К счастью, у нас, может быть, случайно так вышло, может быть, из-за того, что, когда мы начинали заниматься музыкой (в этом году 10 лет исполняется в мае, 10 лет с нашего первого альбома), в 2006 году вокруг было мало очень групп, которые… Давайте назовём это так — группы, которые не относились к «Нашему радио». Вот таких было очень мало на виду, а там мне никого не хотелось копировать. Вокруг, в русской музыке, не было ничего, что мне хотелось бы копировать. Я не фанат русского рока. В зарубежной мы столько всегда всего слушали. Когда я занялся музыкой, я работал в музыкальном магазине и просто пожирал музыку. Ну и в общем, сейчас это более менее тоже проявляется, это остаётся: этот восторг от новых вещей, от того, как что сделано и так далее. Любое, назовём это, ладно, громким словом «искусство», ну любая вообще вещь не растёт в безвоздушном пространстве. И это всегда какой-то коллаж, мозаика каких-то впечатлений, собственных от окружающего мира и собственных культурных.

И в музыке так же. Есть какой-то фон. При чём, тогда особо не было здесь никакого фона, не было никакой, я не знаю, соревновательности, чтобы ты посмотрел по сторонам и думаешь: «О, здорово!» Мало всего было. А у тебя есть просто плеер, ты его слушаешь, и оттуда ты всё вбираешь, и это всё потом каким-то образом у тебя в голове складывается так или иначе. Так устроено, думаю, сто процентов музыкантов.

Да, я поэтому и спросила, кто были, для вас, эти самые важные музыканты или поэты. Вы же говорите, что читаете стихи.

Читаю, да. Как не читать? Из музыкантов… Не знаю. Тут такой будет «ноубрау» список. Когда я начинал, я был большим фанатом группы Beastie Boys, в общем это особо и не изменилось. Я большой поклонник группы Pixies. Мне очень нравится Бах, Дебюсси. Если ближе к нам… Уствольская.

Уствольская? Не знаю, кто это.

Да, была такая ученица Шостаковича. Она недавно умерла. Авангардный композитор. Ну вот так бы я как-то описал круг моих интересов в то время.

Сильно разнящийся.

Ну, а как. Такого ведь нет, что вы только картошку едите. Хочется разного всего. Из поэзии: Маяковский, Мандельштам, Георгий Иванов, Хармс, Хлебников, Пушкин, Олег Григорьев, Айзенберг, Денис Новиков.

Новиков?

Тоже уже умерший московский поэт.

Есть какой-то интересный момент, с этим очень сильным поколенческим эстетическим разрывом. Я имею в виду, что вот история с «Нашим радио», которая отметается просто автоматом музыкантами нового…

Нет, ну почему же. На «Нашем радио» есть же куча молодых групп, которые делают примерно то же самое, что делали и все остальные группы. Есть несколько групп, которые мне нравятся, которые могут теоретически звучать на «Нашем радио». Я сам в 6 лет был невероятным фанатом группы «Наутилус Помпилиус». Но и сейчас все репетиционные точки забиты этими группами, которые играют кавера на «Чижа» и так далее.

То есть вы имеете в виду, что нет никакого…

Вы, наверное, этого не замечаете, а так, на «Нашествии» же кто-то выступает.

Нет, я как раз была несколько раз на «Нашествии».

Кроме «Алисы» и прочих, там же очень много молодых групп. Мы просто не знаем их, не интересуемся. Есть вещи в русском роке условном, которые мне очень нравятся. Но сейчас в основном это копия копии копии. Да ещё и одновременно пафосные, вялые и глупые вещи, очень часто, к сожалению. Неинтересно просто.

Хорошо. Я имею в виду, что есть условное «Наше радио». А есть условная «новая русская музыка».

Это Шурик Горбачёв так назвал.

Ну вот да. «Поколение «Афиши» после «Нашего радио». А теперь уже поколение, не знаю, фестиваля «Боль». Что-то такое примерно. Вот у вас есть вообще внутреннее ощущение, вы себя относите к какому-то поколению? Какие вообще у вас отношения с этим понятием? Для меня понятие «поколение» было каким-то сложным.

Да нет никакого особого поколения. Нет, есть какая-то компания объединенная. Вот да, наверное. «Афиша», «Солянка», «Стрелка». А в Петербурге я не знаю… какая-то компания людей. Более менее всех музыкантов этих, которых можно отнести к этой компании, я знаю. Среди них есть мои близкие друзья, есть просто приятели, знакомые. Получилось ли из нас какое-то поколение? Не знаю. Но мы всегда были отдельно, мы старались быть всегда немножко поперёк. Если дали линованную бумажку, всегда пиши поперёк. Мы всегда хотели какие-то вещи делать наперекор тому, как принято и тому, чего от нас ждут, и тому, чего требует время. «Мы» в смысле единой сцены? Фиг знает… Не знаю, можно ли это назвать поколением. Есть дружелюбное товарищеское отношение. Tesla Boy, On-The-Go, Pompeya, Glintshake, Наадя. Всё это — мои приятели, знакомые. С некоторыми из них мы вместе делаем музыку.

Хорошо. Сейчас у нас в разговоре всё свелось к тому, что это небольшая какая-то когорта людей.

Да, это так всегда и делается. В любом городе, в любом месте все какие-то течения, движения — это какая-то небольшая компания единомышленников.

Но влияния какого-то поколенческого в этом нет?

Я говорю, что я не уверен, что мы какое-то создаём невероятное движение. Поколение… Наверное, должно время пройти, чтобы на это можно было со стороны посмотреть. Мне кажется, что, если речь о том, чтобы оказывать какое-то мощное влияние на окружающий мир, то группы, которые я перечислил, в том числе наша, наверное, не обладают таким диким, невероятным успехом как, не знаю… рэпер L’One.

Или Оксимирон.

Или Оксимирон, да.

Ну вот он, кстати, вполне нашего поколения, примерно нашего возраста.

Да, но это другой мир, отдельный. Мир музыки рэпа. Там свои законы, свои интересы, он по-другому устроен, там всё немножко про другое.

А про что про другое?

Это мощная подростковая субкультура, к которой сейчас есть невероятный интерес. Раньше же себя подростки через панк-рок определяли, после этого через гранж, потом еще через что-то. До этого через русский рок, сейчас через хип-хоп. Там есть очень классные исполнители. Я сто лет слежу за русским хип-хопом, ещё раньше я покупал какие-то сборники русского рэпа на мр3, там находились просто невероятные алмазы неогранённые, вещи, которые меня в чистый восторг приводили. Сейчас этого чуть меньше.

Это очень субкультурная вещь, в которой люди воспринимают часто скорее не саму музыку, а принадлежность к какой-то части чего-то. Они приходят на концерт не только, чтобы услышать музыку. Тем более, что (я никого здесь не обижу, это чистая правда) я был на очень многих рэп-концертах, не только русских, а и на куче иностранных, американцев классных, обычно рэп-концерт — это ад.

Меня впечатлил единственный человек, это Кендрик Ламар. Я была однажды на его живом выступлении. Это было, конечно, невероятно.

Ну да, но вы лучшего назвали из полутора миллиардов рэперов, которые нас окружают. Рэп-концерты — это полный отстой. Вот всегда. В девяносто девяти процентах случаев. Люди приходят туда не за тем, чтобы что-то услышать, а, скорее, чтобы что-то произнести, прокричать эти слова вместе с человеком на сцене. Ну и, кроме того, объединяющая какая-то функция: ты видишь, что ты не один, что таких как ты много. В этом есть очень большая социальная функция подростковая. Подростки сейчас определяют себя через паблики и хип-хоп. Хуже ли музыка группы Pompeya, чем музыка Смоки Мо? Хм, не знаю. Нет. Просто такое время, никто из них не виноват, что они любят такое, занялись этим. Но больше людей приходят на Смоки Мо, больше.

Но люди приходят за какой-то очень важной энергией. И мне вот как раз кажется, что у всех вами перечисленных инди-групп этой важной энергии будто не хватает.

 Ну вот у группы Tesla Boy энергии просто хоть отбавляй. Вы были на их живых концертах?

Да, была.

Ну Антон просто там рвёт волосы на себе, скачет с микрофоном, играет на синтезаторе-расчёске. Не остановить его. А энергия… Да просто сейчас такое время.

Какое «такое»?

Время, когда подросткам очень интересен хип-хоп и всё, что с ним связано, всё, что его окружает. Если вы зайдёте на сайт The-Flow, увидите, что только папарацци еще не носятся за… Хотя уже давно там носятся за Гуфом, и он персонаж светской хроники, жёлтой прессы. На Flow обсуждается подробно каждая вещь, там очень живая аудитория, под каждой новостью двести-триста комментариев, из них двадцать суперсмешных. Люди этим живут, потому что такие времена наступили.

Вам интересно про этих людей читать или не очень?

Очень. Мне интересно и про русский хип-хоп, и про них.

А что именно, что в этом вас занимает?

В хип-хопе? Мне просто интересно найти там какую-нибудь классную музыку. Мне не хватает музыки на русском языке. Но и, честно говоря, мало чего клёвого есть. Как было мало, так и осталось мало. Просто всё это сейчас немного по-другому.

А с чем вы это связываете, что и было мало, и осталось мало? При том, что гораздо более открытый и доступный же мир. То есть, казалось бы, черпай идеи, развивай вкус.

Нет, ну какие-то появляются самородки, которых не было раньше. Возможностей куда-то добраться, попасть. Все могут взять любой компьютер и попытаться на нём всё написать. Но такого хватает, таких вещей. В целом, я думаю, глобально не сильно увеличилось количество клёвой музыки из-за доступности инструментов, у меня нет такого ощущения. Потому что увеличилась ещё очень скорость потребления. Всё время надо что-то новое. И это не то, что я как-то корю людей. Я и сам такой: «Чё там, чё там ещё вышло нового?». В рэпе всегда классно, когда появляются какие-то новые темы. Это просто очень редко бывает, потому что в целом русский рэп, и рэп вообще, очень ограниченный своими…

Очень ограничен своей маскулинной энергией.

Ну да. Но скорее чаще это какая-то жалобная книга, типа там то плохо, это плохо. Либо такой миссионерский задор, когда я сейчас вас буду четыре минуты поучать, как надо. Ну либо про сук. Как бы довольно ограниченный круг тем. Всегда классно, когда есть что-то другое, в чём есть другая мощная энергия.

А вам нравится песня «Там, где нас нет» Oxxxymiron?

Хм… нет.

Я почему-то вот почувствовала и решила спросить. Ведь всем как раз нравится.

Мне не нравится. Это с последнего альбома «Горгород»?

Да, «Горгород».

Я послушал этот альбом. Мне не нравится он в первую очередь музыкально. Мне кажется, что это с точки зрения музыки, неинтересно очень сделано. Есть куча очень классной, интересной рэп-музыки, какого-то хип-хопа, современного, жёсткого, такого-сякого. Там классно: рифмы, панчи, дабл-раймы — всё, что угодно. Но когда нет самой музыки, это жалко. Нет ничего интересного с музыкальной точки зрения. Очень мало внутри этого каких-то хуков мелодических, ещё чего-то. Это всё не запоминается. Кроме того, и сделано, на самом деле, с музыкальной точки зрения (я специально послушал в студии) небрежно очень. В этом мало грува. Должно качать! Это ж рэп. Должно валить и качать. А там только за счёт голоса. Он очень классный эмси, с классным флоу, но сама песня…

Мне очень нравится альбом, но от концерта было странное впечатление.

Я видел видео с «Пикника»: залитая солнцем сцена, и ходит один человек, переплетаясь, туда-сюда…

Мирон же говорит между песнями ещё очень много.

Да, и очень много пафосного. И это как бы stand up, он как бы шутит, но это неловко. По нему самому видно, что неловко. Поэтому и всем вокруг тоже чуть-чуть неловко. С другой стороны, восемь тысяч человек, которые приходят на два концерта в Arena Moscow, не смущает это. Поэтому клёво, здорово.

Кирилл, у вас два концерта последних больших в Москве были такие костюмированные, очень необычные. Концерт в «Известиях» и ваше выступление на Масленице в парке Горького. Кто это придумывает? Откуда это всё взялось у вас?

Очень много вокруг, я повторюсь, и пафоса, и того, что ты выходишь на сцену, и это предполагает как будето какое-то сразу к самому себе особое отношение. И чем больше в этом будет какой-то радости, дуракаваляния, тем класснее. Потому что так много сурового, мрачного и на сложных щах рассказанного. Вот русский рэп — это просто горизонт таких людей, которые чего-то… При том, что есть супер-вещи! Вот песня Хаски про автомат – супер!

Но она тоже на вполне серьёзных щах.

Нет, она на очень серьёзных. Но в ней есть, помимо грува, надлом, надрыв. А не человек, который вышел: сейчас вам расскажу, как надо, как я всего сам добивался, с самых низов.

Ну да, как долго шёл и наконец пришёл.

Да, и какие все вокруг дебилы. Нет, это очень классный выброс подросткового раздражения от окружающего мира, отчаяния. Очень хорошая песня. Но такого мало. А со всякими костюмами и с этим концертом в «Известиях», нам просто хочется, чтобы вокруг нас, в мире вообще, было больше дикого, странного, непонятного, такого, что не считывается с первой секунды. Уйти от этого ощущения, что вот это можно на такую-то полку поставить в Википедии, а то можно и на другую. Хочется делать чуть более странные вещи. Мир такой большой. И так много вокруг нас всего серого, зашоренного, унылого.

Вам прямо так кажется?

Мне кажется, очень много одинакового, да. Одинакового, не различимого вокруг, огромное количество. Но я говорю, скорее, про музыку или про то, как люди часто одеваются, как они проводят свой досуг, про то, что они смотрят по телеку. Они не виноваты в этом. Им просто ничего другого не показали.

А вы думаете, они выбрали бы вас, если бы им показали?

Не совсем про меня разговор. Разговор про то, что есть. Если ты показываешь, сколько всего есть на свете, то, конечно же, кругозор любого человека расширяется. Когда он что-то видит периодически, это становится для него частью того, чего не надо бояться, что не надо сжечь, зарубить топором и так далее. И это, конечно же, путь какой-то терпимости. Потому что странное, то, что отличается от тебя, тоже имеет право на существование. Сейчас очень мало этого. Я работал в телеке. Это долгий, старый разговор про то, что надо показывать то, чего люди хотят, или надо что-то показывать, чтобы они узнавали новое.

Интервью Кириллом Ивановым

Я тут недавно из личного примера поняла, что вообще никто не представляет, чего, на самом деле хотят люди.

Да, на самом деле, никто не представляет. Я часто езжу по России и много чего вижу, и до сих пор для людей телек — это единственный источник знаний, представлений об окружающем мире. И телек безусловно влияет на людей. Если бы они там видели разнообразие вещей, мнений, представлений о том, что возможно и что не. Это как поездки за границу. К сожалению, почти у восьмидесяти процентов россиян нет загранпаспорта, и не было никогда. Поэтому мы за то, чтобы делать всегда дикие штуки, которых раньше не было и которые появились благодаря нам.

В Москве пару лет назад, когда были митинги все, Болотная и так далее, повесили к одному из подобных мероприятий баннер — «Вы нас себе не представляете». Это, на мой вкус, офигенно сформулировано с точки зрения и художественного какого-то послания. И вот название вашего последнего альбома — «Мы большое животное, мы вас всех съедим», у меня почему-то внутренне, не смысле, что это так, а просто ощущенчески у меня, срифмовалось в какую-то связку. И я понимаю, что это супер идиотский вообще вопрос, почему альбом так называется и какой у вас был внутренний запал на то, что он так назван. Но всё же почему?

Мы уже много лет так представляем себе группу, как такое гигантское существо, огромное животное, которое всё вокруг пытается обнять, сделать своим.

Своим?

Да, превратить во что-то своё. Так мы всё вокруг сжираем, превращаем в какие-то свои артефакты, песни, видео. Поэтому такое название. Оно очень точно отражает не то, что сам наш альбом, а наш взгляд на мир окружающий. Ничего плохого в этом нет, чтобы быть съеденным.

Купить билеты на московский концерт «СБПЧ»

Купить билет на концерт в Санкт-Петербурге

Теги: