Евгений Фёдоров рассказал «Сове» об ошибках поколения, музыке родителей, корнях и «не бронзовом» статусе.

Купить билеты на концерт Tequilajazzz в Москве

Купить билеты на концерт Tequilajazzz в Санкт-Петербурге

Евгений, вы закрывали проекты, открывали новые, и в данный момент у вас три очень разные группы. Как вам удается со всем этим дружить и уживаться?

Если бы времени было бы больше в сутках,  в году и так далее, то вообще было бы очень легко и практически незаметно. Дело в том, что тут уживаться даже не приходится, так как все естественным путем происходит. Группы разные, но в них  очень много общего и тематические песни даже некоторые мигрируют из репертуара одного ансамбля в другой. То есть в принципе всё это одна история, выраженная разным языком в каждом из этих трех случаев.

Есть, например, у Tequilajazzz пластинка «Целлулоид», которая была в своё время верхом эклектики. Там есть и рок-номера, и микрозарисовки в духе Курта Вайля. Тогда была только одна группа, и все, что хотелось сделать, произошло в рамках одного коллектива. Это было симпатично с точки зрения концептуального альбома, каким являлся  «Целлулоид», но как творческий метод это не очень подходит, так как сбивает с толку аудиторию, которая не понимает, чем ты занимаешься: если ты занимаешься роком — это одно, если занимаешься такой околотеатральной историей, то это совершенно другое. Вот с течением времени все эти вещи разделились, после того как Tequilajazzz была заморожена.

Интервью с Евгением Федоровым
Фотограф — Дарья Епочинцева

 

Вы в своей карьере умудрились обойти этот бронзовый статус «герой русского рока», но при этом человек вы легендарный. Но, например, для меня Tequilajazzz по большому счету не существовала до момента, пока не появилась Zorge. И только тогда я ретроспективно вас послушала. Этот ваш проект меня в своё время поразил, и я ждала, что сейчас-сейчас это выстрелит. Но в итоге у вас всё как-то тихонечко очень происходит.

Ну, да не выстрелило это всё… С точки зрения звездности какой-то. Но! Как вы сами заметили, аудитория расширилась. Появились новые люди, которые начали интересоваться тем, что было раньше.

Это более молодые люди появились?

Да. Люди, которые значительно моложе, и в разговоре с ними становилось понятно, что о группе Tequilajazzz они не имеют ни малейшего понятия. Это было довольно любопытно, потому что мы себе представляли, что часть аудитории Tequilajazzz, которая смирилась с тем, что группа временно не существует, перетечёт и будет приходить к нам на концерты. Какая-то часть действительно осталась с нами, другая продолжила слушать старые альбомы «Текилы» и демонстративно не стала ходить на Zorge. Таких людей я тоже знаю прекрасно.  Так или иначе, мы вдруг умудрились получить внимание новых для нас людей.

Тогда почему вам на тот момент пришлось отказаться от одной из своих «личностей» и затем к ней вернуться?

Tequilajazzz я был вынужден остановить.  Хотя как и все так называемые «лидеры рок-групп» я мог бы сохранить за собой название и продолжить выступать с тем же репертуаром, всё это было возможно при определенном уровне цинизма. Но я решил этого не делать. 

Я поменял название, стал писать новый репертуар, новые песни, которые естественно продолжали мои какие-то наработанные ранее идеи. В музыкальном плане это было развитие того, что происходило в Tequilajazzz в последние её годы. Но так как название стало другое, я хотел, чтобы это и по звучанию отличалось тоже, и поэтому я намеренно стал петь в другой тесситуре, используя более высокие ноты. Гармонии стали менее монохромные, чем это было принято в Tequilajazzz, появились гораздо более изощрённые мелодии, ритмически всё стало сложнее. Тематика совершенно новая была выбрана для наших песен, созвучная с тем моим настроением. И это не было связано с мрачной петербургской и вообще общемировой метафизикой, с какими-то тектоническими громами, которые под миром колеблются. То есть всё это было посвящено обычной жизни обычного человека с открытым взглядом на мир, а это тот  персонаж, который сейчас не в моде.

Обычный персонаж. А кто это для вас?

Обычный человек — это я. У нас по-сути лирический герой отсутствует как таковой. Даже если песня поётся от лица лирического героя, то понятно, что это одна из моих ипостасей, это разные портреты одного и того же человека в разное время суток и даже не в разное время года.

Но при этом группу Optimystica Orchestra вы сами рекомендуете — как  такую музыку вашего детства.

Музыка детства — это музыка для мамы и в честь моего папы, которая была сделана без отрыва от той эстетики, которая меня сформировала: нормальной поп-музыки с джазовым уклоном и музыки 60-х годов. Это та музыка, которую я слушал в детстве, которую я слушал дома и которая до сих пор сохранилась в виде большого количества маминых и папиных виниловых пластинок.

А что это была за музыка? Насколько я понимаю, у вас была очень музыкальная семья.

Мои родители  профессиональные музыканты. Мама преподавала в музыкальной школе, папа играл в различных оркестрах, из-за чего мы постоянно перемещались из филармонии в филармонию, переезжая из города в город, как тогда было принято в советском филармоническом мире.

Где вы успели пожить?

Во многих городах. Я должен был родиться в Норильске, но родился в Архангельской области, затем жил в городе Сыктывкар и так далее.  То есть такая семья, которая все время на чемоданах, очень веселая и лёгкая на подъём. Это очень сильно отразилось на моём характере, я сам угнездился только три года назад. Так чтобы окончательно. И то, может, не окончательно. Все это, естественно, имеет отражение в песнях. Optimystica – это то, что слушают наши дети, и то, что мы даём послушать нашим мамам, это то, что было до и что будет после.

А с чем у вас ассоциируется детство? Какое оно было у вас?

У меня детство довольно дикое было. С одной стороны, я был в музыкальной школе постоянно и проводил большую часть времени в библиотеках. А с другой стороны, я очень любил играть во дворе в хоккей, да и драки двор на двор тоже происходили постоянно,  в те годы это было нормальным явлением, когда квартал на квартал идут биться, до крови, с арматурами, вот это всё. 

Это удивительная история, как поменялось со временем отношение к этому, потому что сейчас это не очень представимо и кажется каким-то лютым гопничеством, а при этом тогда это было каким-то выходом энергии, что ли.

А ты и не мог по-другому, вне стаи. Тот факт, что ты возвращался из школы со скрипкой, не отменял того, что потом ты выходил во двор с клюшкой, взрывал с ребятами в бутылках карбид и бился с ребятами из соседнего дома. Это все было взаимосвязано и естественно. Другое дело, что потом пути стали расходиться и гопники, одноклассники, соседи начинали доставать, так как интересы становились разные…

Мне повезло еще в том смысле, что я переезжал из города в город и находил новых товарищей. Либо они уже не становились товарищами, а я все больше и больше превращался в интроверта с течением времени. Плюс начиная с апреля и до ноября мы проводили всё время в путешествиях по рекам и лесам. Романтика Севера, какое-то постоянное движение с рюкзаками на спине. В моде были геологи, романтика освоения Крайнего Севера, всяких сибирских просторов.

И возвращаясь к Оptimystica Оrchestra…

Да, мы хотели вспомнить те песни, которые когда-то создавались искренне, а не только по приказу партии. Так или иначе, советская эстрада выглядела довольно уныло. Помимо хороших песен, написанных хорошими композиторами и хорошими поэтами, было довольно много такой партийной эстрады и песен, которые исполнялись на всех праздниках. И мы делаем сейчас музыку, какой она должна была быть — без партий и правительства. Об обычных людях, городских людях, тем же языком, каким это могло бы быть сказано тогда. Примерно то же делает группа «Браво».  При этом мы не считаем это ретро-музыкой, для нас это корневая музыка Я это сравниваю с тем, как в англосаксонском музыкальном мире авангардный музыкант записывает альбом блюзов, и этому никто не удивляется, так как это его корневая музыка, он вырос на этом, и это дань уважения тем музыкальным явлениям, которые его воспитали.

А как вы относитесь к бардовской эстетике в таком случае?  

Там есть симпатичные авторы. Но я не большой поклонник. Правда со временем я научился относиться к этому спокойно, так же как к трём аккордам в блюзе. Это совершенно нормально. Так что к бардовской песне отношусь с симпатией, но совершенно её не знаю.

Интервью с Евгением Федоровым
Фотограф — Дарья Епочинцева

 

Вот вы заговорили о  60-х. И сейчас это довольно мощный тренд. Он виден и в темах сериалов центрального телевидения, и в независимых проектах — допустим, вот Олег Нестеров со своим спектаклем «Из жизни планет». Как вы думаете, чем вызван весь этот интерес к 60-м?

А что было бы если бы не… Я хочу обратить внимание, что Нестеров сейчас обращается к тем вещам, которые были скрыты от широкой общественности и были известны только специалистам и кинокритикам, людям театра и людям, хорошо знакомым с миром кино. Какие-то ненаписанные, нереализованные вещи, которые могли быть реализованы, может быть и история наша по-другому сложилась бы, может быть, люди, которые бы их реализовали, жили бы тоже иначе, может быть, успешнее, счастливее.

Такое ощущение, что 60-е — это такая наша Атлантида…

Потому что в те годы появилась надежда. Это было связанно с «оттепелью». Огромное количество вещей стало можно, и это было время больших надежд, которое закончилось такой же большой депрессией в 70-ые годы. Но это та точка, с которой всё могло бы развиваться иначе. Поэтому к ней такой интерес. А поскольку мы все сейчас находимся в глубоко проблемном месте, многим людям приходит идея, да даже не идея, а естественное желание осознать: как мы в этом месте оказались? И если возникнет что-то типа той «оттепели», как этим шансом воспользоваться, и всё не просрать.

А следующее после вас поколение таким же образом обращается сейчас к 90-ым, как к точке, после которой всё могло пойти иначе, но опять не пошло. У нас все время случаются такие точки, вот примерно раз в 30 лет, и у каждого поколения получается своя точка.

Ну да. Но у меня меньше своих иллюзий по поводу девяностых. Потому что всё было совсем по-другому. Сейчас более или менее понятно, как там всё происходило, не так как  в 60-ых. Родители поколения 90-х всё равно корнями из 60-ых.

Интервью с Евгением Федоровым
Фотограф — Максим Карпухин

 

Есть ощущение, что моё поколение не то чтобы беззубое, но многим ровесникам вокруг свойственно какое-то такое лёгкое принятие высоких истин: ты не успел ошибиться, бури пережить, но ты уже всё будто бы понял, съездил в Индию, всех полюбил и всех простил. И меня это почему-то страшно раздражает, так как кажется, что в этом нет чего-то настоящего, потому что ты не совершал кучи ошибок, не дошёл до важного через них. Какое-то прямо презрение к ошибкам у людей. А вот ваше поколение мне видится в этом плане более «живым»,  много пережившим, вынесшим из этого массу опыта. Ваше поколение транслирует опыт и имеет на это право, так как опыт — свой и честный.

Просто у вашего поколения другое время для ошибок, и оно ещё не настало. Это же все развивается вместе с технологиями, и человеческие взаимоотношения другими становятся. В тридцать лет люди живут с мамой, это нормальное явление. Это тоже скоро пройдёт и потребуются навыки кузнеца. И это одна из причин, почему мы не воспитываем ребенка в пацифистском духе, мы не говорим ему – «Оружие — это плохо, убери его!», потому что если маленькому мальчику нравится махать мечом, пусть он научится им махать.

Точно грядут какие-то перемены и, возможно, они будут ужасные, потому что общество куда-то катится и самозапрограммировало механизм самоликвидации.

Вы сейчас про общество вообще или про Россию?

Нет-нет, общество вообще. Россия – это страна в которой проявляются какие-то явления позже, какие-то раньше. Хаос начинается с России, как мы помним. То, что сейчас происходит в России, как бы это самоуправляемой демократией не называли, ничем другим кроме хаоса не является.  Посмотрим…. Когда мы все останемся у костра с чудом сохранившейся акустической гитарой, тогда мы вспомним про этих бардов. Потому что умение играть эти три аккорда и вспомнить эти песни создаст человека, способного стать новым  Христом.

Интервью с Евгением Федоровым
Фотограф — Дмитрий Пьянков

 

Вы о себе ещё говорили, что вы часть городского питерского пейзажа, это сохранилось?

Если вернуться к началу нашего разговора, когда вы сказали, что я не бронзовый: я просто обратил внимание на то, что я хожу по улицам и многие меня узнают, здороваются, и я вижу по глазам и такому особому повороту головы, человек приостанавливается и не может вспомнить, где он меня видел, но на всякий случай здоровается. Это примерно, как ты по улице идешь, а на встречу тебе окулист или педиатр, к которому ты водишь ребёнка, просто ты не узнал его без халата, ты встречаешь его в простой городской жизни, при том что привык его видеть важно сидящего со стетоскопом, в шапочке, и ты знаешь, как его зовут, Наталья Ивановна, например, но сейчас ты не можешь его вспомнить. Так вот я обнаружил, что я как раз такой человек. Это забавная штука.